Обед на плите, на борту ни души: корабль-призрак отмели Даймонд-Шолс
В сером первом свете 31 января 1921 года дозорный Си-Пи Брэди со станции Береговой охраны на мысе Гаттерас поднял бинокль в сторону Даймонд-Шолс - затопленных песчаных банок у берегов Северной Каролины, которые поколения моряков привыкли звать кладбищем Атлантики, - и увидел то, чему там было не место. Огромная пятимачтовая шхуна намертво сидела на мели, и все паруса были подняты, парусина туго натянута и полна ветра, будто судно всё ещё собиралось куда-то идти. Это была «Кэрролл А. Диринг» из Бата, штат Мэн, деревянная каботажная шхуна длиной 255 футов, спущенная на воду всего двумя годами ранее компанией G.G. Deering и названная в честь сына семьи, - она возвращалась домой из Рио-де-Жанейро после доставки груза угля. Четыре дня море было слишком бурным, чтобы к ней подошла хоть одна лодка; она просто стояла там под всеми парусами, безмолвная, пока прибой грыз её корпус. Когда команда спасательного буксира «Рескью» 4 февраля наконец поднялась на борт, спасать было уже некого.
Зато найденное питает целый век споров. На камбузе, по свидетельствам поднявшихся, стояла еда, брошенная посреди готовки - рёбрышки, гороховый суп и кофе, согласно самой повторяемой версии. Судовые кошки всё ещё были на борту, живые и невозмутимые. Но судовой журнал, навигационные приборы, хронометр, бумаги, сундуки экипажа и личные вещи, обе спасательные шлюпки и тяжёлые якоря исчезли. Рулевое устройство было разбито - штурвал расколот, нактоуз проломлен, руль сорван с петель и болтается свободно. На шхуне шли одиннадцать человек под командованием капитана Уиллиса Б. Уормелла, 66-летнего капитана с десятилетиями океанского командования за плечами. Все до одного исчезли, и за минувший век не всплыло ничего - ни тела, ни шлюпки, ни клочка штормовки. Это было не столько крушение, сколько застывшая картина: рабочее судно, прерванное между одной обычной минутой и следующей, а затем отданное непогоде с ещё тёплым чайником.
Рейс не задался с первых недель. «Диринг» вышла от Виргинских мысов на Рио в конце августа 1920 года под командованием капитана Уильяма Мерритта, чей сын Сьюэлл шёл старшим помощником над командой, набранной почти сплошь из скандинавов, в большинстве датчан. Мерритт заболел так тяжело, что шхуне пришлось зайти в Льюис, штат Делавэр, где он и Сьюэлл покинули судно; владельцы уговорили Уормелла выйти из отставки и привести её домой. Именно на обратном пути беда обострилась. На Барбадосе Уормелл признался знакомому капитану, что не доверяет своему экипажу - почти никому - и особенно тревожится о своём новом старшем помощнике, Чарльзе Б. Маклеллане. Маклеллан же напился на берегу и с горечью жаловался другому капитану, Хью Нортону со шхуны «Сноу», что не может держать людей в узде, пока Уормелл подрывает его власть, и что всю навигацию ведёт сам, потому что зрение капитана слабеет. За эту выходку он угодил в тюрьму и, по позднейшим показаниям, поклялся, что расквитается с Уормеллом до конца плавания. Уормелл заплатил его штраф и всё равно вышел с ним в море - решение, какое капитан при нехватке рук принимает в любом трудном рейсе, и, быть может, последнее значимое решение его жизни.
Последнее подтверждённое наблюдение произошло за три дня до конца. 28 января, проходя мимо плавучего маяка Кейп-Лукаут у каролинского берега, «Диринг» подошла необычайно близко, и худой рыжеволосый человек с иностранным акцентом - решительно не Уормелл и державшийся отнюдь не как офицер, доложил позднее смотритель Томас Якобсон - прокричал в мегафон, что судно потеряло якоря в шторм, и попросил передать это владельцам. Якобсон заметил также матросов, свободно расхаживавших по квартердеку - месту, обычно закрытому для рядовых. Его паровой свисток как раз был сломан, и он не смог просигналить проходившему пароходу, чтобы тот донёс сообщение до берега.
Вашингтон задавал вопросы с необычной энергией. Пять федеральных ведомств - торговли, финансов, юстиции, флота и госдепартамент - взялись за дело под нажимом министра торговли Герберта Гувера, поручившего вести его своему помощнику Лоуренсу Ричи. Тревога имела основания: пароход «Хьюитт», перевозивший серу, исчез примерно в тех же водах примерно в то же время, и следователи насчитали ещё несколько судов, без объяснений пропавших с тех же морских путей той зимой, так что целый сезон страна наполовину гадала, не охотится ли что-то на её корабли. Дочь капитана, Лула Уормелл, неустанно давила на правительство, ездила в Вашингтон и писала письмо за письмом, убеждённая, что судно её отца - одна жертва из многих, и отчасти её упорством дело оставалось открытым, когда чиновники могли бы дать ему заглохнуть. Затем грянула сенсация. В апреле 1921 года рыбак из Бакстона по имени Кристофер Колумбус Грей предъявил послание в бутылке, будто бы писанное чьей-то рукой с «Диринга», где утверждалось, что судно захвачено «судном на нефтяном ходу», а экипаж уведён вниз в кандалах. Вдова Уормелла сперва признала почерк судового механика; эксперты-почерковеды разошлись, и какое-то время записка казалась единственной твёрдой уликой во всём деле. Потом Ричи её раскрыл. Грей признался, что написал послание сам, надеясь, что шумиха принесёт ему место в маячной службе. Самая осязаемая улика в деле растворилась в лжи.
Правительство закрыло дело в 1922 году без вывода, а на следующий год сам остов взорвали динамитом там, где он лежал, - угрозу судоходству разнесли в щепки. Осталась картина, которую Брэди увидел на рассвете: судно в идеальном ходовом порядке, паруса полны ветра, обед на плите, кошки расхаживают по палубе и одиннадцать имён, к которым не привязано ни одного тела.
Выводы и открытые вопросы
Отбросьте мистификацию - и оставшиеся версии по-прежнему бьются между собой вничью. У мятежа были самые влиятельные сторонники. Сенатор Фредерик Хейл из Мэна прямо назвал это случаем мятежа, а собственные следователи Гувера в частном порядке сочли его самым вероятным ответом. В его пользу - угрозы на Барбадосе, обида Маклеллана из-за дисциплины и навигации, капитан, уже сказавший коллеге, что боится своих людей, рыжеволосый незнакомец, говоривший за судно, и матросы, вторгшиеся на квартердек. Против - неудобный факт: мятежники, захватившие судно, едва ли стали бы затем выгонять его под всеми парусами на отмели, которых страшился каждый моряк того побережья, - а сделав это, никогда потом не были замечены тратящими краденое, скрывающимися или кающимися на смертном одре где-либо на свете. Пиратство и контрабанда рома вписывались в беззаконные первые годы сухого закона, когда быстрые лодки работали у того берега по ночам; но ни один пират так и не объявился с добычей с угольной шхуны, шедшей домой порожняком, в балласте, без единого предмета на борту, ради которого стоило бы убивать одиннадцать человек. Самое трезвое прочтение исходило от ветеранов Береговой охраны того берега: застигнутый на отмелях в гороподобном зимнем море, экипаж сел в шлюпки, и шлюпки поглотили буруны в девяти милях от берега. Это единственное объяснение безупречно объясняет пропавшие шлюпки - и совершенно не объясняет разбитое рулевое устройство, исчезнувшие журнал и бумаги или незнакомца с мегафоном за три дня до конца. А есть версия, которой вовсе не нужны улики, ибо она кормится их отсутствием. В десятилетия после войны популярные авторы вплели «Диринг» в разраставшуюся легенду о Бермудском треугольнике, поставив её рядом с исчезнувшим «Хьюиттом» как доказательство некоего клочка океана, глотающего корабли целиком. Это самое соблазнительное прочтение и самое пустое: место крушения лежит далеко к северу от прославленного треугольника, зимним штормам у Гаттераса не нужна сверхъестественная подмога, чтобы убивать, а каждый твёрдый факт дела, от угодившего в тюрьму помощника до сознавшегося мистификатора, имеет упрямо человеческую форму.
Невольно задаёшься вопросом: не сшита ли правда из двух версий, а не из одной - сначала беда на борту, потом катастрофа. Представьте команду, уже сместившую или потерявшую своего капитана где-то южнее Гаттераса и оказавшуюся ощупью бредущей к смертоносному берегу, который Уормелл знал, а они нет, с навигационными приборами в неумелых руках и рухнувшей дисциплиной. Стоит помнить: единственный предмет, который мятежник или захватчик более всего хотел бы устранить, - это как раз тот предмет, что пропал: журнал, письменная запись о том, кто что сделал и когда, - а отсутствующее рулевое устройство с тем же успехом может быть обломками яростной схватки, что и работой прибоя. Ничто из этого не доказать. Угроза Маклеллана, страх Уормелла, рыжеволосый незнакомец - каждое нить, и ничья рука так и не связала их в канат.
Где был капитан Уормелл за три дня до крушения, если за судно говорил простой матрос? Почему люди слонялись по офицерской палубе? Зачем экипажу, покидающему судно, тщательно снимать с него журнал, бумаги и приборы - и оставлять обед на плите? И как шхуна, только что переговорившая с плавучим маяком, в водах, которые её капитан знал досконально, выбрасывает себя на самые печально известные отмели американского побережья? Море обычно хранит свои тайны целиком, забирая корабль и команду вместе в одно и то же молчание. Тайна «Диринга» жесточе. Море вернуло корабль - целым, красноречивым и полным улик - и оставило себе только людей.