Токсичная леди: пациентка, чья кровь свалила с ног целую бригаду скорой помощи
Было чуть больше восьми вечера 19 февраля 1994 года, когда двери приёмного отделения больницы Riverside General распахнулись и парамедики ввезли на каталке женщину, которая, по всем обычным меркам, была уже близка к концу. Глории Сесилии Рамирес был тридцать один год, она была матерью двоих детей и умирала от запущенного рака шейки матки. Сердце её билось в частом, беспорядочном ритме, дыхание было поверхностным, сознание то возвращалось, то уходило. Персонал действовал так, как делал это тысячу раз прежде: подключал мониторы, вводил седативные, готовил разряд, чтобы вернуть в строй отказывающее сердце. Минут пятнадцать это была просто ещё одна тяжёлая ночь в загруженном приёмном покое на юге Калифорнии.
Первым, что заметил персонал, было то, как она выглядела и пахла. Кожу Рамирес будто покрывала тонкая маслянистая плёнка, а изо рта шёл фруктовый, чесночный запах. Медсестра по имени Сьюзан Кейн взяла кровь из её руки и, наклонившись к шприцу, ощутила резкую вонь, похожую на аммиак. В пробирке в плазме словно плавали бледные кристаллы кремового цвета. Через несколько мгновений лицо Кейн обожгло, голова закружилась, и она рухнула на пол.
Ординатор, доктор Джули Горчински, взяла ту же пробирку, вгляделась в неё и была охвачена тошнотой, прежде чем тоже упала. Респираторный терапевт Морин Уэлч упала третьей, а очнувшись, обнаружила, что не может полностью управлять движениями собственных конечностей. Старшая медсестра приказала очистить отделение. Персонал вывез остальных пациентов в отсек для карет скорой помощи, пока с умирающей осталась горстка людей. По собранным впоследствии свидетельствам, 23 человека сообщили о симптомах, пятеро были госпитализированы; 27 из 37 работников той смены описали ощущения, которых не могли объяснить. Парамедики, ехавшие с Рамирес в машине скорой помощи и дышавшие тем же тесным воздухом гораздо дольше, чем кто-либо в отделении, не сообщили ни о чём.
Тяжелее всех пострадала Горчински. Она провела почти две недели в реанимации, с трудом дыша, а в последующие месяцы у неё развились гепатит и аваскулярный некроз коленей, состояние, при котором костная ткань умирает из-за отсутствия кровоснабжения. Саму Рамирес спасти не удалось. После примерно сорока пяти минут реанимации её смерть была констатирована в 20:50.
С её телом обращались как с опасным материалом. Оно было изолировано, а вскрытие проводила бригада в герметичных защитных костюмах, дышавшая фильтрованным воздухом, внутри специально загерметизированной камеры, из опасений перед тем, что тело может выделить. Служба судебно-медицинской экспертизы в итоге отнесла её смерть к сердечной аритмии и почечной недостаточности, вызванным раком. Похороны отложили примерно на десять недель, до 20 апреля 1994 года, когда она была погребена на кладбище Olivewood Memorial Park в Риверсайде. Её сестра, Мэгги Рамирес-Гарсия, поставила под сомнение всё дело, заявив, что Глория, возможно, вовсе не умерла бы, «если бы не попала в больницу», и что учреждение так и не дало настоящего отчёта о том, что случилось с ней и с его собственным персоналом.
Через несколько дней происшествие стало новостью общенационального масштаба. Газеты искали прозвище, и «Токсичная леди» прижилось, выражение, которое сопровождало Глорию Рамирес долго после того, как подробности стёрлись в общественной памяти. Само приёмное отделение вымыли и открыли снова через несколько часов. Воздух в нём взяли на анализ и нашли чистым, что усилило странность дела: то, что свалило треть персонала, по всей видимости, не оставило следов. Некоторые из пострадавших работников позже подали иски, и больница, окружное учреждение и без того с натянутыми ресурсами, оказалась вынуждена защищать одновременно и своё лечение умирающей пациентки, и свою неспособность сказать, что подкосило её собственных людей.
Следователи прочесали отделение в поисках обычного виновника. Искали утечку газа, пестицид, разлитый растворитель, неудачную реакцию между двумя рутинными препаратами. Ничто не подходило. Каждое обычное объяснение было выдвинуто, проверено и отложено. Затем последовали два официальных расследования. Департамент здравоохранения Калифорнии опросил пострадавших работников, взял у них образцы крови и сравнил симптомы; в его группу входили доктора Ана Мария Осорио и Кирстен Уоллер. Отдельно судебные эксперты Ливерморской национальной лаборатории под руководством Патрика М. Гранта изучили химические данные и опубликовали свой анализ в журнале Forensic Science International в 1997 году. Судебно-медицинский эксперт Риверсайда поддержал вывод Ливермора.
Физические свидетельства, однако, были скудны с самого начала. Воздух в помещении уже сменился к тому времени, когда его проверили. Образцы крови и тканей Рамирес были испорчены обстоятельствами реанимации и задержкой, прежде чем кто-то подумал их сохранить, и ни одна лаборатория так и не воспроизвела реакцию, предложенную позже для объяснения той ночи. Большая часть известного исходит из документов, а не из образцов: рапорты о происшествии, показания персонала под присягой, заключение судебного медика, расследование департамента здравоохранения и рецензируемая статья Ливермора. Сами события не оспариваются. Они зафиксированы подробно, многими свидетелями, в течение считанных часов. Именно причина так и не была установлена.
Больше трёх десятилетий спустя дело официально закрыто и практически не решено. Ни одно объяснение не устроило одновременно и учёных, изучавших свидетельства, и работников, переживших ту ночь. Больница, не сумевшая спасти Глорию Рамирес, не смогла и объяснить, что произошло в комнате, где она умерла.
Выводы и открытые вопросы
Первое официальное объяснение пришло от Департамента здравоохранения Калифорнии, следователи которого заключили, что персонал, вероятнее всего, перенёс массовое социогенное заболевание, говоря проще, волну коллективной тревоги, прокатившуюся по замкнутому и испуганному помещению. Они отметили, что пострадавшие были преимущественно женщинами и что взятые позже анализы крови оказались в основном нормальными. У этой версии есть настоящая сильная сторона: обмороки, тошнота и гипервентиляция действительно способны прокатиться по группе людей при остром стрессе, и, несмотря на исчерпывающие поиски, ни один токсичный газ или загрязнитель так и не был обнаружен в воздухе той комнаты. Её слабость - именно то, на чём настаивал сам персонал. Обученные работники скорой помощи не падают в обморок при виде крови пациента, и часть повреждений была не того рода, какой производит тревога. Мёртвая костная ткань у Горчински была видна на снимке.
Конкурирующее объяснение пришло от Патрика М. Гранта и его коллег из Ливермора, собравших химическую цепочку немалой изощрённости. Рамирес, предположили они, применяла димексид, или ДМСО, растворитель, дёшево продаваемый как обезжириватель и используемый некоторыми как народное средство от боли. Кислород из маски, надетой на неё парамедиками, мог превратить ДМСО в её крови в диметилсульфон, соединение, способное кристаллизоваться при комнатной температуре, что объяснило бы кристаллы, замеченные в пробирке. Затем электрические разряды дефибрилляции вместе с условиями внутри закрытой пробирки могли превратить этот сульфон в диметилсульфат, смертельно опасный алкилирующий агент. Грант предположил, что низкое давление внутри вакуумной пробирки позволило токсину испариться при температуре тела. Сила версии в том, что она одним махом объясняет и кристаллы, и запахи, и то, как болезнь цеплялась к тем, кто обращался с кровью. Её слабость - сама химия. Многие химики-органики назвали эту последовательность реакций неправдоподобной при температуре тела и за те несколько минут, что были в распоряжении; диметилсульфат никогда не был обнаружен ни у Рамирес, ни в помещении; а её семья отрицала, что она вообще пользовалась ДМСО. Никто никогда не видел, как она его наносила.
Третья позиция, которую высказывают те, кому оба объяснения кажутся неполными, состоит в том, что истина - столкновение двух: от крови действительно шёл слабый химический раздражитель, неприятный, но не катастрофический, а страх в замкнутом помещении, полном измученных людей, усилил его. Одна теория гласит, что поднявшееся от её тела было реальным, но столь слабым и столь быстро рассеявшимся, что к моменту проверки воздуха находить было уже нечего. Некоторые утверждают также, что социогенный вывод был удобен окружной больнице, столкнувшейся с иском о компенсации от собственных сотрудников, хотя никаких доказательств сокрытия так и не появилось, а следователи штата работали независимо от больницы.
Необъяснённым остаётся нечто конкретное. Никто не объяснил, почему самый тяжёлый вред так тесно сосредоточился вокруг трёх человек, находившихся ближе всех к самой крови, тогда как коллеги на расстоянии вытянутой руки остались невредимы, и почему парамедики, проведшие рядом с Рамирес куда больше времени в тесной машине, не сообщили ни о чём. Не объяснена и картина тяжести, при которой у одной ординатора развились гепатит и умирающая костная ткань, а большинство сообщивших о симптомах пришли в себя в течение часов.
Открытые вопросы, скорее всего, уже не будут решены. Можно ли воспроизвести предложенную последовательность реакций в лаборатории в условиях, похожих на ту комнату, и пытался ли кто-нибудь всерьёз? Существовал ли реальный раздражитель, поймать который проверка просто опоздала? И прежде всего: в центре этого дела не научный курьёз, а молодая мать, умершая в страхе и боли, окружённая людьми, которые сами внезапно заболевали и не понимали почему. Её семье так и не дали ответа, который она могла бы принять, как и работникам, упавшим той ночью.